Каутский. От демократии к государственному рабству

Опубликовано в Июнь 29th, 2014 in 8 Исторические сочинения от admin

КАРЛ КАУТСКИЙ.
ОТ ДЕМОКРАТИИ К ГОСУДАРСТВЕННОМУ РАБСТВУ

K. Kautsky. Von der Demokratie zur Staats-Sklaverei, Berlin, 1921
Перевод Р. АБРАМОВИЧА
БЕРЛИН 1922
ИЗД. ЖУРНАЛА “СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ВЕСТНИК”
Berlin SW 19, SEYDELSTR. 5. I. HOF. “DER SOZIALIST. BOTE”
Предисловие
Введение
I. О верховой езде
II. Демократия
а) Примитивная и современная демократия
Первобытная демократия
Современная демократия
б) Значение демократии для победы пролетариата
г) Разоружение демократии
III. Диктатура
а) Точка зрения Маркса
б) Диктатура города
в) Диктатура и революция
г) Диктатура заговорщиков
д) Большевизм
е) Результаты большевистской диктатуры
ж) Грозящая катастрофа
IV. Трудовая повинность
а) Недостаток рабочей силы
б) Теоретическое обоснование трудовой повинности
в) О лентяйстве
г) Наемный труд
д) Свобода личности
е) Регулирование труда при социализме
ж) Стимул к работе при социализме
з) Реакционный характер большевизма

ПРЕДИСЛОВИЕ
Предлагаемая работа была закончена в июне этого года в момент, когда никто еще не имел представления об ужасной катастрофе, надвинувшейся на Россию в форме неурожая, голода и эпидемии.
Чего России сейчас в первую очередь нужно от заграницы, так это – помощи, быстрой и щедрой помощи, а не критики. Но, к сожалению, и последняя ни в каком случае не является лишней. Ибо голод – продукт не только сил природы.
Разумеется, засуху не советский строй вызвал. Учредительное Собрание не дало бы стране ни одной лишней капли дождя. Но то, что катастрофа застигла Россию врасплох и что страна оказалась не в состоянии справиться с бедствием собственными силами, – это является результатом советского режима.
Если бы сельское хозяйство России вело нормальное существование, – незатронутые засухой области могли бы дать достаточно продовольственных излишков, чтобы покрыть недород в неурожайных местностях. И если бы железные дороги не были так разрушены в значительной степени в результате хозяйничанья Москвы, они могли бы подвезти в голодающие местности достаточно продовольствия.
Теперь же продовольствие приходится доставлять из Америки, и оно, вследствие разрухи транспорта, не может быть своевременно доставлено в глубь голодающих областей.
К сожалению, всего этого никаким изменением государственного курса нельзя исправить так быстро, чтобы это могло немедленно сказаться на результатах борьбы с голодом.
Но одно возможно сделать сейчас же.
Россия страдает не только от расстройства своего производства и транспорта, но и вследствие отсутствия с в о б о д ы с а м о д е я т е л ь н о с т и. Это парализует русский народ, превращает его в живой труп, делает его не способным помочь самому себе.
Только отсутствием всякой свободы печати можно объяснить то, что мир лишь в начале июля узнал о неурожае и засухе в России. Ведь даже на Конгрессе Третьего Интернационала, заседавшем в Москве, в июле, о неурожае и голоде еще не было сказано ни слова. Приходится допустить, что советское правительство само об этом ничего не знало. Иначе с его стороны было бы преступным легкомыслием скрывать этот факт, – вместо того, чтобы немедленно принять все меры для быстрой организации дела помощи и не допустить до того, чтобы нужда превзошла всякие пределы и чтобы миллионы людей погибли от голода.
Но дело помощи сможет быть проведено со всей необходимой энергией только в том случае, если действенные силы всего народа будут освобождены от оков и бюрократической опеки.
Это в настоящий момент самое главное, что можно сделать в самой России для борьбы с голодом и болезнями.
Разумеется, помощь заграницы не должна быть связана ни с какими политическими условиями. Но русский народ и русское правительство должны понять, что дело помощи даст максимальные результаты лишь в том случае, если оно будет поддержано энергичным содействием самого русского народа. А это невозможно, покуда его парализуют бюрократические путы и опека.
Русское правительство уже решилось стать на путь экономических уступок. Но только не политических. Между тем, как раз последние могут оказать наиболее быстрое действие и при настоящем положении являются более важными, чем экономические.
Я знаю, что, вообще говоря, “увещеваниями” в политике ничего не сделаешь, в особенности, когда имеешь дело с диктатурой. Но когда эти увещевания поддерживаются такой убедительной речью, какой говорит разразившаяся теперь в России продовольственная катастрофа, тогда является некоторая надежда на успех.
Я поэтому надеюсь, что предлагаемая брошюра не окажется лишней, несмотря на неурожай, хотя она и была мною написана до того, как я о нем узнал.
Помочь России выбраться из трясины, в которую она забралась и в которой ей грозит гибель, – это сейчас самая неотложная очередная задача, прежде всего – для каждого социалиста, потому что судьбы русского народа лежат сейчас в руках социалистов.
Г а с и т ь б л у ж д а ю щ и е о г н и, к о т о р ы е в с е г л у б ж е з а м а н и в а ю т в э т у т р я с и н у, у к а з ы в а я путь из нее на твердую почву – таков наш высший долг.
Берлин, 10 августа 1921 г.
К. Каутский
ВВЕДЕНИЕ
В 1919 году я напечатал книгу, в которой провел историко-критическую параллель между террором 1793 г. во Франции, Парижской Коммуной 1871 г. и нынешней Российской Советской Республикой.
Книга эта (“Терроризм и коммунизм”) побудила Троцкого ответить мне для того, чтобы опровергнуть мой “ученый пасквиль”, как он выражается в своем предисловии. В том же предисловии он высказывает свое удивление по поводу того, что я свою работу назвал “очерком естественной истории революции”. Может быть, он перестанет удивляться, если вспомнит, что Маркс в предисловии к первому изданию “Капитала” говорит о естественных законах капиталистического производства.
Ответ Троцкого появился летом 1920 года под заглавием: “Терроризм и коммунизм. Анти-Каутский”. [В виду невозможности достать русский подлинник брошюры Троцкого, мы все цитаты из нее вынуждены были переводить обратно с немецкого по изданию: Westeoropaischer Verlag der Kommunistischen Internationale. Переводчик.]
Что я не сразу взялся за ответ Троцкому, а занялся сначала другими работами, казавшимися мне более важными, доказывает уже, что возражения Троцкого не казались мне очень серьезными, несмотря на всю ту “тяжелую артиллерию”, какую он пускает в ход. Так, он называет мою работу “одной из самых лживых и бессовестных книг”, в которой “из под ученого колпака торчат уши клеветника” (стр. 154). В другом месте он констатирует, что “русская революция убила Каутского окончательно” (стр. 153). Удивительно только, почему же в таком случае Ленин и Троцкий находят еще нужным писать целые книги для того, чтобы меня наново убивать. Отвечать на подобного рода вещи не в моем вкусе. А что касается моих австрийских друзей, на которых Троцкий в своей книге так сильно обрушивается – то они в моей защите не нуждаются. Лишь курьеза ради приведу одно из тяжких обвинений, выдвигаемых Троцким против Фридриха Адлера. Он пишет (стр. 150):
“Фридрих Адлер отправился в буржуазный ресторан, чтобы там убить австрийского министр-президента”.
Подумать только, что Адлер настолько был лишен всякого пролетарского чувства, что не попытался встретить министр-президента в пролетарском кабачке! Что же нам после этого думать о столяре Халтурине, который в 1880 году забрался в царский Зимний дворец, чтобы устроить покушение на Александра II.
В 1918 и в 1914 г. было еще трудно заниматься критикой большевизма, так как в то время он еще ослеплял и гипнотизировал весь революционно-настроенный пролетариат. В настоящий момент факты сами говорят за себя так громко, что уже не надо обладать особенно большой проницательностью, чтобы видеть ошибки большевизма.
Если я тем не менее все же возвращаюсь к работе Троцкого, то отнюдь не в целях самозащиты, а лишь для того, чтобы развить некоторые мысли, которые она во мне пробудила.
Троцкий высказывает целый ряд положений, относительно которых, как мне кажется, полезно высказаться, потому что по этим вопросам и в наших собственных рядах у многих еще нет должной ясности.
Таких вопросов, по моему мнению, три.
Во-первых, исходя из чего мы выдвигаем требование демократии? Нет ли у нас для этого других оснований кроме принципов естественного права?
Во-вторых, что собственно означает диктатура? Как ни много дискутировался у нас этот вопрос и как ни богаты мы были в последние годы практикой диктатуры, – тем не менее у нас слишком мало ясности по вопросу о том, чем должна быть диктатура в действительности. Чем чаще произносится это слово, тем оно становится туманнее и тем противоречивее делаются его многочисленные употребления.
Наконец, третий вопрос, поднимаемый в брошюре Троцкого, это вопрос об отношении социализма к трудовой повинности.
I. О ВЕРХОВОЙ ЕЗДЕ
Прежде, чем приступить к рассмотрению этих важных вопросов, мне приходится сделать небольшое отступление, причина которого несколько юмористического свойства.
Троцкий в 1918 году в своей статье “Труд, дисциплина и порядок спасут социалистическую советскую республику” признал, что русскому пролетариату не достает организации, дисциплины, образования. Тем не менее, – писал он, – он не сомневается в его способности взять на себя новую организацию всего производства. “Мы убеждены, что всему научимся и все сумеем сделать.”
На это я в своей книге “Терроризм”, стр. 117, возразил следующее:
“Осмелится ли Троцкий влезть на паровоз и пустить его в ход, полагаясь на то, что он на ходу успеет “всему научиться и все сделать”? Не подлежит сомнению, что у него есть способности к этому, но есть ли у него для этого время? Не сойдет ли до этого паровоз с рельс или взорвется котел? С механизмом паровоза надо ознакомиться до того, как сесть на него. Так и пролетариат должен заранее приобрести познания, необходимые для руководства производством, когда оно перейдет в его руки. Производство не терпит пустоты, не допускает перерыва, в особенности, в том состоянии, в котором оно находится благодаря войне, лишившей нас всех запасов, так что нам приходится перебиваться со дня на день. В этом состоянии всякая приостановка производства обрекает нас на голодную смерть”.
Цитируя из этого отрывка моего о паровозе, Троцкий замечает:
“Это поучительное сравнение сделало бы честь любому протодьякону. Тем не менее оно слишком простовато. С несравненно большим правом можно было бы спросить: осмелился ли бы Каутский сесть верхом на лошадь, не научившись до того твердо сидеть в седле и управлять всеми движениями этого четвероногого животного? Мы имеем основание предполагать, что Каутский не решился бы на такой опасный, чисто большевистский эксперимент. Но, с другой стороны, мы также опасаемся, что Каутский, не осмеливаясь вскочить на коня, попадет в тяжелое положение при исследовании тайн верховой езды. Ибо основной большевистский предрассудок состоит именно в том, что нельзя научиться верховой езде, не усевшись предварительно верхом на лошади” (стр. 82).
Троцкий плохо меня знает. В свое время я нисколько не убоялся этого “опасного, чисто большевистского эксперимента” и сел на коня еще до того, как научился сидеть верхом. И я не только не был сброшен, но проделал после этого на лошадиной спине достаточно много путешествий в своей жизни. И тем не менее я считаю “основным большевистским предрассудком” взгляд Троцкого, по которому для обучения верховой езде совершенно достаточно иметь немного смелости и желание сесть на лошадь. Нет, уважаемый, для этого необходим еще целый ряд предварительных условий. Правда, мне никак нельзя было научиться ездить верхом, не взобравшись на лошадь, но лошадь-то моя была приучена носить на себе всадника уже до того, как я на нее впервые сел. Кроме того, я вначале ездил верхом не один, а в сопровождении друзей, которые знали это дело хорошо и давали мне необходимые советы и указания. Наконец, дело было облегчено еще тем, что все мое тело было подготовлено моими занятиями спортом. Но если бы я, без предварительной тренировки мускулов и нервов, один, без помощи опытных людей вскочил на дикую необъезженную лошадь без седла и узды, понадеявшись на то, что достаточно только сесть на лошадь для того, чтобы ею овладеть, – тогда, конечно, я через несколько мгновений был бы сброшен на землю. И та же участь постигла бы и всякого другого на моем месте. Если военный министр Троцкий мне не верит, пусть он спросит любого из своих кавалеристов. Конечно, нельзя научиться верховой езде без воли к этому, без решимости сесть на лошадь. Но одного этого мало. Лошадь и всадник должны быть предварительно подготовлены к этому, и должны быть заранее даны определенные условия для того, чтобы верховая езда была успешна. Точно так же должна быть достигнута определенная степень зрелости пролетариата, капиталистического производства и теоретического предвидения для того, чтобы из “смелости” пролетариата в борьбе за политическое и социальное господство вышел прок. Пример Троцкого с верховой ездой говорит за это, а никак не против этого. Если уж захотеть, следуя примеру Троцкого, возмущенного “пасквилями”, говорить о “простоватости”, то нет ничего более “простоватого”, чем убеждать неграмотного, что ему достаточно лишь, вооружившись смелостью, уверить себя в своей способности справиться с каким угодно сложным делом для того, чтобы дело у него действительно пошло. Учиться же ему, дескать, не надо: практика сама всему научит. Во времена царизма в России полагали, что генерал “все может”; учиться ему не надо, дай ему любой пост, и он с ним справится. Так и большевики остались при наивном убеждении, что – как гласит немецкая поговорка – “кому бог дает должность, тому он даст и необходимый для нее разум”. Различие состоит только в том, что они приписывают пролетариям те самые чудодейственные свойства, которые при царе приписывались генералам.*
____________________________
*Против моих рассуждений по поводу верховой езды можно, пожалуй, возразить, что если в настоящее время действительно учатся верховой езде на объезженных лошадях, под руководством опытных берейтеров, пользуясь усовершенствованным техническим аппаратом – седлами, стременами, мундштуками и т. п., то ведь когда-то человеку приходилось вскакивать на необъезженных лошадей без берейтеров, седел и т. п.
Первые люди, которым пришла в голову мысль использовать лошадь для верховой езды, ведь должны были иметь смелость вскочить на нее без всякой подготовки, без всякого опыта. Стало быть, только тем, что они сели на лошадь, они и смогли создать зрелость предпосылок, необходимую для правильной верховой езды.
Это кажется на первый взгляд неопровержимым, между тем это все-таки не так.
“Начало всех начал” всегда труднее поддается исследованию; оно всегда покрыто мраком, в особенности, когда речь идет о явлениях, имевших место в доисторические времена. Здесь обычно приходится оперировать с косвенными доказательствами и гипотезами.
Тем не менее, как мне кажется, все говорит за то, что человек впервые научился ездить верхом не на лошади, а на осле, который в древние времена в гораздо большей степени служил верховым животным, чем лошадь. У осла меньше темперамента, он смирнее, ниже ростом, на него легче взобраться. А когда его уже приучили к перевозке мертвой клади, для которой сбрасывание на землю не опасно, и когда были изобретены поводья, – тогда уже не трудно было его использовать и для перевозки людей.
“Буржуазия же учреждает для пролетариата академий государственного управления и не передает ему в руки государственного руля для временных попыток” (стр. 82).
Взнузданной лошадью пользовались вначале, по-видимому, только для того, чтобы облегчить бег быстроногим юношам: они держались за гриву лошади и бежали рядом с ней, полу-несомые, полу-влачимые ею. Постепенно лошадь стала товарищем человека, и на нее был перенесен весь опыт и все технические навыки, приобретенные при дрессировке осла. Лишь тогда для людей, хорошо изучивших нравы лошади, создались предпосылки для того, чтобы попытаться объездить некоторых особенно хорошо прирученных животных. И лишь с такими прирученными, а не с дикими, только что пойманными, лошадьми могли удаться первые попытки верховой езды.
Стало быть, если даже с этой стороны подойти к примеру с верховой ездой, то оказывается, что и тут необходима была известная зрелость предпосылок для того, чтобы попытка взобраться на лошадь и заставить ее служить себе могла увенчаться успехом.
Кто же захочет проделать “чисто большевистский эксперимент” без необходимых предпосылок, без знания натуры лошади, без некоторых физических навыков, приобретаемых путем гимнастики, без седла, стремян, уздечки, – кто захочет влезть на необъезженную лошадь, доверившись заверениям Троцкого, что стоит только сесть на лошадь, как все остальное “приложится”, – тот через несколько минут будет лежать в канаве, в лучшем случае – в растерзанном и исцарапанном виде, а вероятнее всего, что и со сломанной шеей.
Русский народ и та часть мирового пролетариата, которая сочувствует коммунизму, наслаждается теперь подобными приятными последствиями большевистских методов наиболее быстрого движения вперед.
____________________________
Но Троцкий не признает себя еще побежденным. Он спрашивает: откуда же пролетариату взять необходимую ему зрелость, раз он еще не достиг власти?
Других средств для пролетариата получить нужные ему знания и добиться более высокого развития Троцкий, очевидно, не знает. Он совершенно забыл, что академией пролетариата является классовая борьба, борьба с буржуазией на протяжении десятилетий.
В процессе этой борьбы он создает гигантские организации с весьма сложным аппаратом управления. Эта борьба вынуждает его основывать свою собственную прессу, толкает к внимательному изучению механизма общественного строя. И она даст ему все больше и больше влияния и опыта в деле государственного и муниципального управления.
Вот метод, при посредстве которого пролетариат приобретает способность “сидеть на лошади”.
Уже в 1850 году Маркс, тогда еще не совсем освободившийся от влияния бланкистских идей и воспринимавший классовую борьбу преимущественно в форме гражданской войны, писал, обращаясь к своим заговорщически-настроенным противникам из “Союза Коммунистов”:
“В то время, как мы говорим рабочим: вы должны проделать 15, 20, 50 лет гражданской воины и народных столкновений не для того только, чтобы изменить условия, но чтобы изменить и самих себя и сделаться способными к политическому господству, – вы, напротив, говорите: мы должны добиться власти немедленно, или нам надо ложиться спать”.
Коммунисты любят цитировать молодого Маркса времен около 1848 года, но к только что приведенной цитате они почему-то не обнаруживают никакого интереса.
Но у Троцкого есть в запасе еще один аргумент, который, ему кажется, “может быть самым важным”:
“Никто не предоставляет пролетариату свободного выбора, садиться ли ему на лошадь или нет, захватывать ли власть тотчас, или отсрочить это”.
Такие положения, конечно, бывают. Такое положение было, например, в России после военного разгрома 1917 года. Только с вышеприведенным местом плохо согласуется судорожное стремление большевиков “делать” мировую революцию повсюду, не считаясь с реальными условиями в различных странах.
Мы сейчас оставляем в стороне вопрос, следует ли одобрить захват политической власти пролетариатом в России, или нет. Русская революция 1917 г. была стихийным событием, как все великие революции; ей так же мало можно было воспрепятствовать, как и вызвать ее по произволу. Но это еще не дает ответа на вопрос: что в этом стихийном процессе должны были делать социалисты? Для марксиста ответ ясен: социалисты должны были учесть наличную степень зрелости как экономических условий, так и пролетариата и сообразно с этим определить те задачи, которые они собирались ставить перед победоносным пролетариатом.
Пока не было марксистского понимания истории, которое устанавливает зависимость исторического развития от экономического развития и доказывает, что последнее совершается по определенным законам и не может перепрыгнуть ни через одну фазу, – до появления такого понимания истории революционеры во времена переворотов не видели никаких границ для своих желаний. Они пытались одним прыжком достигнуть самого высшего. На этом они всегда ломали себе шею, и потому все революции, несмотря на то прогрессивное, что в них было, оканчивались до сих пор крушением революционеров. Маркс же учит нас искусству и в революционные времена ставить себе только такие практические задачи, которые могут быть разрешены при наличности данных средств и сил, и тем избегать поражений.
Этот метод отстаивали русские меньшевики и применили с большим успехом на практике грузинские.
Большевики же поставили русскому пролетариату такие задачи, которые при незрелости русских условий не могли быть разрешены. Неудивительно, что их коммунизм потерпел крах. Но столь же и понятно, что они больше всего в мире ненавидят меньшевиков. Ибо существование последних и успехи их в Грузии являлись живым укором большевизму, губящему своими методами русскую революцию, которая при применении других методов могла бы увенчаться успехом.
Поэтому большевики считали нужным и в России, и в Грузии самым жестоким и свирепым способом подавлять меньшевиков и стараться оклеветать их в глазах международного пролетариата как контрреволюционеров.*
___________________________
*Впрочем, ложь как средство политической борьбы зачастую ставит лжеца в неловкое положение. Так, мне рассказывали следующую курьезную историю. В Брянске во времена наступления Деникина большевистские агитаторы, звавшие в красную армию, всюду уверяли рабочих, что меньшевики идут вместе с Деникиным. Этим они хотели убить сразу и Деникина, и меньшевиков. Но рабочие были там настроены меньшевистски, и некоторые из них, услыхав это, заявили, что если меньшевики стоят за Деникина, стало быть он правильный человек, и не шли записываться в армию.
И только когда выступили меньшевики и доказали рабочим, что большевики лгут и что меньшевики борьбу с Деникиным считают долгом всякого рабочего, – лишь тогда мобилизация прошла успешно. А что меньшевистские рабочие в красной армии принадлежали к числу лучших бойцов, это признал и сам Троцкий.
Это ему, однако, не мешает продолжать называть меньшевиков союзниками Колчака и Деникина (см., например, стр. 46 его книги). Впрочем, вся книга полна такого рода искажений истины.
II. ДЕМОКРАТИЯ
а) Примитивная и современная демократия
Перейдем теперь к вопросу о демократии. Почему я ее отстаиваю? Троцкий отвечает на это следующим образом:
“Теоретическое ренегатство Каутского именно в том и состоит, что он, признавая принцип демократии абсолютным и неизменным, пошел назад от материалистической диалектики к естественному праву. То, что марксизм считал движущим механизмом буржуазии и что должно было быть лишь временно политически использовано пролетариатом для подготовки революции, – то Каутский объявляет высшим, надклассовым основным законом, которому должны быть подчинены все методы пролетарской борьбы” (стр. 28).
“Принципы демократии – суверенитет народа, всеобщее и равное избирательное право, свободы – все это у Каутского окружено ореолом этического долженствования. Они абстрагируются у него от своего исторического содержания и представляются непоколебимыми и священными сами по себе.” (стр. 24).
Доказательств этого моего “метафизического грехопадения” Троцкий не дает. Он не приводит ни одной строки из моих сочинений, которая доказывала бы, что для меня демократия является “категорическим императивом”, “абсолютным этическим долженствованием”, требованием “естественного права”.
Троцкий, очевидно, полагает, что он приводит “доказательства”, когда говорит, например, следующее:
“Чувствуя под своими ногами колебание исторической почвы в вопросе о демократии, Каутский переходит на почву нормативной философии. Вместо того, чтобы исследовать, что есть, он занимается рассуждениями о должном”.
Оказывается, что рассуждать на тему о том, что должно делать, могут только те, кто стоит на почве абсолютного “этического долженствования”. Но если так, то как быть тогда с социалистами всех школ, с Марксом и Энгельсом, да и с самими Лениным и Троцким? Можно ли быть социалистом, ограничиваясь исследованием того, что должно быть? Ведь и самая коммунистическая диктатура повсюду, за исключением России, является лишь “должным”, а не сущим. Наконец, и в самой России, где большевики создали государство по своему плану, они не удовлетворяются исследованием того, что есть, но и весьма решительно указывают, что должно быть. Правда, их представления о должном не очень долговечны. Они меняются у них каждые несколько месяцев. В настоящий момент (июнь 1921 г.) Ленинские устремления направлены на создание в России капитализма, мирно уживающегося с идущим ему навстречу большевизмом.
В виду того, что Троцкий ни разу не пытается обосновать свое обвинение против меня, то я мог бы совершенно спокойно его и не касаться.
Но, к сожалению, и в социалистических рядах встречаются люди, которые, подобно Троцкому, не знают другого обоснования демократии кроме естественно-правового. Поэтому полезно внести некоторую ясность в этот вопрос.
Насколько я далек от того, чтобы обосновывать демократию этически или с точки зрения естественного права, видно из того, что еще около 30 лет тому назад я делал различие между первобытной демократией, соответствующей отношениям древности, и современной демократией, возникающей одновременно с современным промышленным капитализмом.
В последний раз я рассмотрел этот вопрос в ряде статей, появившихся в мае и июне 1917 года в “Neue Zeit”, а затем вышедших отдельным изданием под заглавием “Освобождение национальностей”. [Есть русский перевод.]
В этих статьях я, в связи с ожидавшимися тогда мирными переговорами, рассматриваю отношение социал-демократии к лозунгу национального самоопределения, который Кунов и другие ядовито высмеивали как проявление “мелко-буржуазной идеологии”. (См. брошюру Кунова “Крушение партии”, 1905 г., стр. 33.)
Общего вопроса о демократии я там коснулся только в самых общих чертах. Тогда, весною 1917 г., большевизм еще сам не познал своей анти-демократической сущности и демократия всеми социалистами считалась чем-то самоочевидным.
Этим, очевидно, объясняется, что различию между первобытной и современной демократией не придавали должного значения, а между тем оно мне кажется крайне плодотворным.
В настоящее время, когда вопрос о демократии стал в среде социалистов предметом горячих споров, настоятельно необходимо уяснить себе это различие между первобытной и современной демократией. Из него со всей отчетливостью вытекает необходимость демократии.
Я считаю поэтому полезным перепечатать здесь отрывок из моей работы: “Освобождение национальностей”. В ней я в 1917 г. дал ответ ”а критику Троцкого 1920 г.
Там говорится следующее:
“Гл. 2.
Первобытная демократия
Социал-демократия как партия международная и демократическая всегда отстаивала право наций на самоопределение. Но подобно тому, как сама социал-демократия является продуктом особых исторических условий и не может развиваться там, где эти условия – капиталистические отношения производства – отсутствуют, так и самоопределение наций связано с определенными историческими условиями. Оно имеет различный смысл у различных народов, – да и у одного и того же народа – в разное время.
Поэтому правильно поступают те, кто возражает против единообразного применения права на самоопределение ко всем народам. Но совсем неправильно обращать этот аргумент против нас, так как именно мы всегда и боролись против такого рода шаблонов.
Со времени моей книги о “Парламентаризме и социал-демократии”, появившейся в 1893 г., я всегда указывал на различие между современной и первобытной демократией. Оно имеет решающее значение для понимания тех форм, в которые при определенных исторических условиях может вылиться национальное самоопределение. А стало быть, оно очень важно и для мирной программы социал-демократии. Поэтому прежде, чем перейти к дальнейшему, необходимо еще раз вкратце на нем остановиться.
Человек, по своей природе, не только социальное, но и демократическое существо или, правильнее говоря, – стремление к демократической деятельности является одной из сторон его социальной природы, которую он унаследовал от своих животных предков.
Существование и благополучие каждого отдельного человека зависят от существования и благополучия общества, в котором он живет. Каждый человек поэтому в высшей степени заинтересован в успешном ходе общественных дел; он следит за ними, пытается на них влиять. При этом отдельные личности, по крайней мере, одинакового пола и одинакового возраста – первоначально почти совершенно равны между собою. Правда, между ними имеются естественные различия: одни сильнее и умнее других и имеют, благодаря этому, большее влияние на общество. Но эти различия в условиях первобытного общества колеблются в очень узких пределах. Все живут в равных условиях; средства производства и оружие просты и могут быть легко добыты или изготовлены каждым; никто не может приобрести знаний, которые надолго были бы скрыты для других; никто не может заставить другого служить себе и увеличивать свои собственные силы за счет чужих. Как бы велик ни был авторитет того или иного отдельного человека благодаря его личным заслугам, он все-таки целиком зависит от общества; последнее значительно сильнее его, никто не может приобрести власть над ним, всякий должен ему служить, оно остается высшей инстанцией. Воплощением общества является народное собрание, которое охватывает, по меньшей мере, всех взрослых мужчин.
Эта первобытная демократия сохраняется на протяжении почти всей истории человечества, вплоть до установления оседлости, развития земледелия, возникновения городов. Марки и деревенские, равно как и городские общины, вначале были организованы демократически.
Эта демократия основывалась на устности. Все вопросы публичного права разрешались устно, выборы производились путем выкликания; законы, право, история общественности передавались из рода в род устно; все новости, которые могли быть важны для общества, также распространялись устно.
Эта исключительность устного процесса соответствовала простоте процесса производства, изменявшегося лишь очень медленно и требовавшего лишь незначительных познаний, которые передавались от отца к сыну, от матери к дочери путем наглядного обучения и устного предания, не изменяясь с незапамятных времен. Эта исключительность устности соответствовала ограниченности экономических отношений, совершавшихся в узком кругу, так что они могли происходить путем личных переговоров. Народная масса для ведения своего хозяйства не нуждалась в чтении и письме. Эти знания оставались ей чужды и для политических целей. Первобытная демократическая общественность находила в этом свой предел. Она могла расширять свою территорию лишь до тех пор, пока у каждого члена ее оставалась возможность являться на верховное народное собрание, выступать на нем, участвовать в заседаниях, принимать участие в его решениях и выборах при посредстве устного голосования.
Всякое расширение общественности за эти пределы происходило за счет урезывания демократии. Объединение первобытных демократий, марок и общин, в большой общественый союз, в государство совершилось путем создания силы, стоящей над этой демократией и господствовавшей над ней. Это объединение могло совершиться лишь после того, как такая сила сделалась возможной. Государство с самого начала является организацией господства, противником демократии. Это относится и к так называемым демократическим государствам древности. Они также были организациями господства и эксплуатации народа классом, который овладел государственной властью. Демократическим в них было только то, что община, господствовавшая над другими общинами, а также и над своими собственными несвободными и бесправными рабочими, была организована демократически.
Однако такого рода демократические государства нигде не могли Долго продержаться. Ни степень просвещенности народных масс, ни те организационные формы, на которых покоилась первобытная демократия, не соответствовали задачам, которые стояли перед государством как организацией господства. К этим задачам относилась также внешняя политика и войны.
Первобытное демократическое общество было – как мы уже видели выше – ограничено в своих пределах рамками собственных условий. Осев где-либо, такое общество не ощущало никакой потребности в расширении своей территории. И только естественное размножение могло толкнуть население к переходу за эти границы. Но и в результате этого получалось обычно не стремление к увеличению территории данного общества, а лишь переселение излишков населения в другое место для основания там отдельного нового общества. Необходимая для этого территория либо отвоевывалась у природы, например, путем выкорчевывания лесов, либо отнималась у какого-либо более слабого народа. Так, по временам дело доходило до войн, вызванных естественными причинами, а именно ростом населения.
Иначе обстоит дело с государствами, образовавшимися путем объединения многих первобытных обществ. Они сами по себе внутренне не замкнуты в определенные пределы. Новая организация господства может расширяться безгранично, она порождает стремление к постоянному расширению, так как богатство и могущество господствующих в государстве классов растет вместе с его увеличением. Мало того: стремление к расширению в каждом государстве тем сильнее, чем государство больше, ибо тем больше его мощь по отношению к другим государствам. Отсюда в сильных государствах – постоянное желание воевать, в слабых – постоянная необходимость обороняться, а вообще же – непрекращающаяся опасность войны и частые войны. Они возникают уже не из естественной необходимости, вызванной сильным перенаселением, но из безмерного стремления господствующих классов к богатству и могуществу. По мере того, как государство растет, отмирает демократия и создается вечная опасность войны. Война отнюдь не является отличительным признаком одного лишь капитализма или империализма. Последние вводят лишь новые моменты в ту страсть к войне, которая является достоянием всякой государственной власти.
Зато промышленный капитализм выделяет элементы, которые со временем должны положить конец этому развитию. Промышленный капитализм создает своего собственного могильщика: п р о м ы ш л е н н ы й п р о л е т а р и а т и с о в р е м е н н у ю д е м о к р а т и ю.
Современная демократия
Промышленный капитализм кладет конец производству отдельных предприятий и хозяйств для собственного потребления, которое до известного времени является преобладающей формой производства в обществе. Всеобщей формой производства становится производство товаров. Торговля и транспорт, обслуживавшие до того почти исключительно предметы роскоши, вовлекают постепенно в свой оборот и предметы массового потребления. Возможности передвижения на дальние расстояния больших грузов и людских масс увеличиваются в гигантской степени. Устные способы сношений между людьми становятся все более и более недостаточными. В то же самое время естественные науки подчиняют себе технику, вызывая в ней непрекращающийся переворот. Потребности производства все меньше и меньше могут быть удовлетворены путем устно-передаваемых традиционных навыков и приемов; все важнее становится научное понимание, по крайней мере, отдельных методов производства не только для тех, кто руководит производством, но и для большого числа рабочих сил, занятых в нем.
Увеличение территории, интенсивность сообщения и созданный естественными науками переворот в технике делают при капиталистическом производстве все большей необходимостью для широких масс населения – умение читать и писать. Эта потребность перестает быть привилегией высшего слоя общества.
Тем самым создаются предпосылки для возникновения популярной печати и литературы, образуется материальная основа для появления класса интеллигенции, не зависимой от господствующих классов и служащей народным массам. Язык литературы, возвысившись над народным языком, основанным на устном предании, и над местными диалектами, становится живым языком народа и тем самым ведет к образованию нового народного сознания, пределы распространения которого совпадают с пределами распространения литературы. Из общности письменной речи вырастает современная нация.
Все это приводит к тому, что народные массы все в большей и большей степени оказываются в состоянии следить за государственной политикой и понимать, что их положение зависит не только от того, что непосредственно их окружает, но и от состояния и политики всего государства. Эта зависимость отдельных классов от политики государства увеличивается с развитием капиталистического способа производства, потому что тем самым растут хозяйственные задачи и силы государственной власти.
Этот рост не только вызывает все возрастающую заинтересованность всех классов в государственной политике, но и делает необходимым для самой государственной власти все возрастающее участие этих классов в политике. Задачи государственной власти становятся все многочисленнее, а ее механизм делается настолько сложным, что легко может застопориться, если только на него перестанет действовать движущая сила общества, его ничем не задерживаемая критика и контроль. Уже при самом основании капиталистического государства становится необходимым заменить дилетантское государственное управление, производимое в феодальном государстве крупным землевладением, системой обученных профессиональных администраторов с далеко идущим разделением труда. Но чем больше разрастается бюрократия и чем сильнее становится ее власть, тем скорее она из слуги общества делается его господином; тем скорее начинает свои собственные профессиональные интересы ставить выше интересов общества; тем более становится тяжеловесной и формалистичной; тем больше в ней увеличивается коррупция и узость. Подчинение бюрократии обществу;
критика должностных тайн свободной печатью; противопоставление бюрократическим органам свободно образуемых партийно-политических организаций; существование рядом с централизованной верхушкой государственной бюрократии – правительством – централизованного организма, существующего милостью народа и действующего силой народа, т. е. парламента, – все это становится потребностью не только для народных масс, но и для самого государства, все силы которого начинают вырождаться, если народу не удается добиться введения этих политических установлении. Так возникает современная демократия, которая является уже не первобытной демократией рода, общины, марки, но демократией государства, которое лишь благодаря ей превращается в современное государство.
Движение в эту сторону является неизбежным следствием роста капиталистического способа производства и в такой же мере непреодолимо, как и последний. Процесс начинается в больших городах, в особенности таких, которые одновременно являются столицами, резиденциями правительств, но постепенно распространяется и на меньшие города, и на деревню.
Но чем больше усиливается современное демократическое движение, тем энергичнее начинают развиваться и могучие обратные тенденции, и притом – по только в реакционных классах, победа над которыми в свое время обеспечила развитие демократии. Если современная демократия и является продуктом капиталистического способа производства и–на первых порах – даже поддерживается промышленными капиталистами, то в дальнейшем тот же способ производства начинает угрожать демократии гибелью. Ибо развитие демократии означает рост политического могущества народных масс, а развитие капиталистического способа производства ведет к все большему переходу народных масс в ряды пролетариата. Конечной, неизбежной целью этого процесса является завоевание политической власти пролетариатом. Но этому господствующие классы противодействуют всеми силами.
Тремя наиболее важными институциями, характеризующими нормальное функционирование современной демократии, являются: печать, политические партии и парламент.
Могущество печати вырастает до гигантских пределов, но тем самым она все больше делается орудием капиталистического классового господства. Отдельные газеты становятся огромными капиталистическими предприятиями, а важнейший источник информации – большие телеграфные агентства – делаются монополией правительств. Последние и клика крупных капиталистов все больше овладевают источниками, из которых народные массы почерпают всю свою политическую информацию.
Что касается политических партий, то те из них, которые становятся настолько крупными, что могут влиять на государственную политику, начинают нуждаться в ряде профессиональных политиков и администраторов, посвящающих себя исключительно партийной деятельности. В уменьшенном, но не улучшенном виде, здесь возникают те же отрицательные тенденции, которые характерны для государственной бюрократии, в том числе противление демократии; т. е. тому, чтобы политика на деле определялась самими народными массами.
Наиболее пышный расцвет профессионального политиканства наблюдается в п а р л а м е н т а х. Там оно приводит к так наз. парламентскому кретинизму, т. с. к ограничению политического кругозора тем, что происходит в стенах парламента; парламент рассматривается, как мир в себе, диктующий внешнему миру законы, но никаких законов от него не получающий.
Наконец, во время парламентских выборов – наряду с влиянием капиталистической прессы – сказывается и прямое экономическое засилие капиталистического класса, которое, в общем, не только не уменьшается, а наоборот, еще увеличивается по мере роста и консолидации предпринимательских организаций. Профессиональные союзы рабочих необходимы для того, чтобы обеспечить рабочим максимум той экономической мощи, какая только возможна при данных условиях, но они не в состоянии уравновесить экономический перевес класса капиталистов. Тот перевес, который имеется у каждого отдельного капиталиста по отношению к каждому отдельному неорганизованному рабочему, существует и у всего организованного капитала по отношению ко всему организованному пролетариату. Только в тех областях и в те моменты, когда рабочие организации развиваются раньше или быстрее, чем организации капиталистов, центр тяжести временно перемещается в сторону рабочих.
Действие всех этих анти-демократических тенденций приводит к тому, что в современном капиталистическом государстве демократия никогда не может быть совершенной, и что полностью она будет осуществлена лишь после победы пролетариата, когда станет политической формой социалистического общества. В этом снова проявляется противоречие между демократией и государством.
Но этим мы вовсе не хотим сказать, что указанные обратные тенденции настолько сильны, что могут приостановить обусловленный экономическим развитием процесс развития демократии и пролетариата. Они могут его только на время задержать, до тех пор, покуда отрицательные явления, вызванные этой задержкой, не станут настолько сильны, что проникнут в сознание широких народных масс и начнут ощущаться даже самыми темными и плохо информированными людьми. Окончательное преодоление этих задержек в такие моменты происходит путем катастрофы, прорыва плотины, и выражается в виде свержения правительства, раскола партии и т. п.
По своему существу демократия должна была бы обеспечить самое мирное политическое развитие. Если, тем не менее, современная демократия не всегда это делает и не всегда предохраняет от временных политических катастроф, то это происходит потому, что она в одно и то же время является и детищем, и смертельным врагом экономически господствующей силы – промышленного капитализма”.
б) Значение демократии для победы пролетариата
Вышеприведенные соображения, которые относятся к 1917 г. и под которыми я и сейчас полностью подписываюсь, ясно показывают, какова цена утверждению Троцкого, будто я, “признавая принцип демократии абсолютным и неизменным, от материалистической диалектики ушел назад к естественному праву”.
На самом же деле я указываю, что в современных экономических и технических условиях демократия является и с т о р и ч е с к о й н е о б х о д и м о с т ь ю – как для пролетариата, так и для самого государства. Еще не имея тогда представления о большевистском государстве, я буквально предсказал его судьбу, указав, что задачисовременного государства слишком сложны и огромны, чтобы они могли быть разрешены простым бюрократическим путем без энергичного содействия общества и его свободной критики. Я писал, что без демократии увеличивается коррупция и узость бюрократии и гибнут силы государства.
Троцкий может считать, что развитые здесь мысли ошибочны. Но тогда ему следует их опровергнуть. По-видимому, однако, гораздо удобнее вместо опровержения просто наклеить на меня ярлык “сторонника естественного права”. Но до тех пор, пока мне не доказали обратного, я остаюсь при своем прежнем убеждении, что развитие демократии столь же непреодолимо, как и развитие пролетариата. Оно проистекает из того же экономического источника, что и рост крупной промышленности и мировых путей сообщения. Этого развития остановить нельзя. Временные попятные движения не могут оказать влияния на общий итог.
Мои вышеприведенные соображения доказывают не только непреодолимость демократического движения; они показывают также с полной очевидностью, что у меня имеется ясное сознание того, что демократия означает еще не победу пролетариата, а лишь создание арены для борьбы за победу, и что она отнюдь не является той обетованной землей, где жареные рябчики социализма летят прямо в рот пролетариату.
Придерживаясь сравнения, употребленного Троцким, можно сказать, что демократия является манежем, в котором пролетариат должен учиться верховой езде. Впрочем, он и сам вынужден это признать:
“В течение ряда десятилетий пролетариат Франции, Германии и других важнейших стран боролся и развивался, используя созданные демократией учреждения и создавая на их основе мощные политические организации” (стр. 17).
И тем не менее Троцкий требует, чтобы марксизм разоблачал демократию как “движущий механизм” буржуазии. Ту самую демократию, во имя которой пролетариат так героически боролся с буржуазией, начиная с движения чартистов в Англии, продолжая февральской революцией 48 г. и парижской Коммуной и кончая борьбой за всеобщее избирательное право в течение последних десятилетий в Бельгии, Австрии, Пруссии!
Троцкий признает, что “буржуазно-демократическое государство по сравнению с абсолютизмом создает более благоприятные условия для развития трудящихся”. Но, – прибавляет он при этом, – буржуазно-демократическое государство
“одновременно ограничивает это развитие пределами буржуазной легальности, искусственно прививая и укрепляя в верхних слоях пролетариата оппортунистические навыки и легалистические предрассудки. Школа демократии оказалась совершенно недостаточной, чтобы в момент, когда угрожала военная катастрофа, толкнуть немецкий пролетариат на революцию. Для этого понадобилась варварская школа войны, социал-империалистских надежд и беспримерного поражения. Являться после этих событий, столь много изменивших во всем свете и даже в Эрфуртской программе, с избитыми истинами о значении демократического парламентаризма для воспитания пролетариата, значит – впадать в политическое детство.
В этом именно и состоит несчастье Каутского” (стр. 17, 18).
Каюсь в своей детской наивности, но все-таки никак не могу взять в толк, в чем суть аргументации Троцкого. Я утверждаю, что демократия необходима, ибо является той государственной нормой, в которой пролетариат развивает силы и способности для своего освобождения. А мне говорят, что это неверно, что демократия усыпляет и обессиливает пролетариат. Полвека тому назад, полемизируя с Марксом, это утверждали бакунисты – анархисты. Чем же с тех пор их воззрения стали правильнее?
Интенсивность классовой борьбы в тот или иной момент зависит не от конституции государства, а от остроты классовых противоречий, которые, в конечном счете, определяются не политическими, а экономическими отношениями. Достаточно взглянуть на современную Англию, чтобы смехотворность утверждения, будто демократия усыпляет пролетариат, тотчас же стала очевидной. Верно, что немецкие пролетарии не ответили на объявление войны революцией. Но мы никогда не утверждали, что демократия гарантирует наступление пролетарской революции как раз в тот момент, который нам кажется наиболее желательным.
Троцкий противопоставляет демократии “варварскую школу войны” как лучшую воспитательницу пролетариата. Но, к сожалению, война имеет две весьма различные стороны: победу и поражение. Революцию вызвала не война вообще, а поражение.
В п о б е д и в ш и х г о с у д а р с т в а х война не революционизировала рабочих, а опьянила их победой. Она почти повсюду, а именно во Франции, в Англии и в Америке в первый год после войны до крайности ослабила социалистическое движение.
В п о б е ж д е н н ы х г о с у д а р с т в а х поражение разложило армию и этим временно привело пролетариат к власти, но война расколола его на враждебные фракции, деградировала некоторые слои его морально, интеллектуально и физически, до крайности увеличила преступность и жестокость и породила слепую веру в силу и самые бессмысленные иллюзии. Поэтому пролетариат нигде не мог закрепить за собой занятые позиции, и даже в России очень скоро вынужден был уступить захваченную им власть новой бюрократии и новой армии.
Усматривать в войне школу социализма – это поистине идея, достойная военного министра, но не социалиста.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Обсуждение закрыто.