Каутский. Диктатура пролетариата

Опубликовано в Июнь 29th, 2014 in 8 Исторические сочинения от admin

КАРЛ КАУТСКИЙ. ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА

К. Kautsky. Die Diktatur des Proletariats, Wien, 1918.
Перевод с немецкого Ф.А. БОБРОВА
ЕКАТЕРИНОСЛАВСКОЕ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» 1919
1. Проблема
2. Демократия и завоевание политической власти
3. Демократия и зрелость пролетариата
4. Влияния демократии
5. Диктатура
6. Конституанта (Учредительное Собрание и Совет)
7. Советская республика
8. Наглядный урок
9. Наследство диктатуры
а) Сельское хозяйство
б) Индустрия
12. Новая теория
1. ПРОБЛЕМА
Нынешняя русская революция впервые в мировой истории сделала социалистическую партию властительницей большого государства. Явление значительно более величественное, чем господство пролетариата над Парижем в марте 1871 г. Однако в одном важном пункте Парижская Коммуна была выше Советской Республики. Она была делом всего пролетариата. Все социалистические направления принимали участие в ней, ни одно не исключало себя и не было исключено из нее.
Напротив, социалистическая партия, которая управляет в настоящее время Россией, достигла власти борьбой против других социалистических партий. Она осуществляет свою власть путем исключения других социалистических партий из своих органов управления.
Противоположность между обоими социалистическими направлениями основана не на мелком личном соперничестве. Это – противоречие двух различных по существу методов: демократического и диктаторского. Оба направления стремятся к одному и тому же, а именно: освободить посредством социализма пролетариат, а вместе с ним и человечество. Но путь, которым идут первые, другие считают ошибочным, ведущим к гибели.
Нельзя быть пассивным зрителем столь грандиозного события, как пролетарская борьба в России. Каждый из нас чувствует себя вынужденным занять ту или иную позицию, тем более, что проблемы, занимающие сегодня наших русских товарищей, завтра могут приобрести практическое значение для Западной Европы; более того, они и сейчас оказывают сильное влияние на нашу пропаганду и тактику.
Наша партийная обязанность не позволяет нам, однако, в русской братской междоусобице встать на ту или другую сторону ранее, чем будут основательно исследованы аргументы того и другого направления.
Но в этом нам мешают некоторые товарищи. Они требуют от нас высказаться безусловно за то направление, которое стоит в данное время у власти. Всякое другое отношение, по их мнению, вредит революции и даже самому социализму. Но это означало бы признать доказанным то, что еще надлежит исследовать, а именно: что одно течение пошло по правильному пути и что нам остается только поддерживать его.
Конечно, требованием широчайшей свободы обсуждений мы ставим себя на платформу демократии. Диктатура же требует не опровержения противоположных мнений, а насильственного подавления их. Таким образом, оба метода – демократический и диктаторский – стоят уже в непримиримом противоречии раньше, чем началось обсуждение. Первый требует, второй запрещает.
Однако в нашей партии пока еще нет диктатуры; можно еще свободно обсуждать. И мы считаем не только нашим правом, но и нашей обязанностью выражать свободно наши мнения, потому что, только выслушав все аргументы, можно прийти к соответственному и полезному решению. Но известно, что «Eines Mannes Rede kienes Mannes Rede» (Речь одного не в счет). Должно честно выслушать обе.
Поэтому в дальнейшем мы будем исследовать, какое значение для пролетариата имеет демократия, что подразумеваем мы под диктатурой пролетариата и какие условия создает диктатура как форма правления для освободительной борьбы пролетариата.
2. ДЕМОКРАТИЯ И ЗАВОЕВАНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ
Иногда между демократией и социализмом, следовательно между обобществлением средств производства и самим производством устанавливают такое различие: последнее есть конечная цель нашего движения; демократия же только средство для этой цели, при одних условиях оно может быть пригодным, при других оказаться даже препятствием.
Строго говоря, конечная цель для нас не социализм, а уничтожение всякого вида эксплуатации и угнетения, все равно класса ли, пола или расы (Эрфуртская программа).
Мы стремимся достигнуть этой цели посредством поддержки пролетарской классовой борьбы, потому что пролетариат как низший класс не может освободить себя, не уничтожив вместе с тем всех причин эксплуатации и угнетения, еще и потому, что промышленный пролетариат является тем наиболее эксплуатируемым и угнетаемым слоем, сила, способность и готовность к борьбе которого находятся постоянно в процессе роста и победа которого неизбежна. Поэтому всякий искренний враг эксплуатации и угнетения, к какому классу он ни принадлежал, должен участвовать в пролетарской классовой борьбе.
В этой борьбе мы ставим социалистический способ производства нашей целью потому, что при современных технических и экономических условиях он является наилучшим средством достижения нашей цели. Если бы нам доказали, что мы ошибаемся и что освобождение пролетариата и человечества достигается вообще и даже целесообразнее на основе частной собственности на средства производства, как думал уже Прудон, тогда мы отбросили бы социализм, отнюдь не отбрасывая нашей конечной цели. Более того, мы должны были бы сделать это в интересах ее.
Демократия и социализм различаются не тем, что первая – средство, а второй – цель; оба они средство для одной и той же цели.
Различие между ними в другом. Социализм как средство освобождения пролетариата без демократии немыслим. Конечно, общественное производство может быть и на ином основании, чем демократическое. При неразвитых отношениях коммунистическое хозяйство может стать основой деспотизма. Это утверждал в 1875 году Энгельс, когда писал о деревенском коммунизме, сохранившемся до наших дней в России и Индии (Soziales aus Russland «Volksstaat», 1875).
Так называемая «Культурная система» нидерландской колониальной политики на Яве базировала сельскохозяйственное производство с целью эксплуатации правительством народа на земельном коммунизме.
Еще более яркий пример недемократической организации общественного труда дает государство иезуитов в Парагвае в 18-м столетии. Иезуиты как господствующий класс, располагая диктаторской властью, организовали там труд индейского туземного населения поистине достойным удивления образом, не применяя силы и даже завоевав симпатии своих подданных.
Для современных людей подобный патриархальный режим был бы невыносим. Он возможен только тогда, когда повелители в высокой степени превосходят знаниями повелеваемых, а последние абсолютно не в состоянии достигнуть равной высоты. Слой или класс, борющийся за свое освобождение, не может поставить своей целью подобную систему опеки; он должен решительно отвергнуть ее.
Для нас социализм без демократии немыслим. Под современным социализмом мы понимаем не только общественную организацию производства, но также демократическую организацию общества. Поэтому социализм для нас нераздельно связан с демократией. Нет социализма без демократии.
Однако это положение не допускает обратного вывода. Демократия может быть и без социализма. Даже чистая демократия мыслима без социализма, например, в мелкокрестьянских общинах, в которых существует полное равенство экономических условий на основе частной собственности на средства производства.
Во всяком случае можно сказать, что демократия возможна без социализма и до него. И эту-то досоциалистическую демократию очевидно имеют в виду те, которые полагают, что демократия относится к социализму, как средство к цели, причем, однако, по большей части спешат прибавить, что она, собственно говоря, не средство для цели.
Это последнее предположение нужно самым решительным образом отвергнуть. Если б оно нашло всеобщее признание, оно направило бы наше движение на опаснейший путь.
Почему демократия должна быть негодным средством для достижения социализма?
Дело идет о завоевании политической власти. Говорят: если бы в демократической стране с буржуазной формой правления создалась возможность для социал-демократов получить на парламентских выборах большинство, господствующие классы применили бы все имеющиеся в их распоряжении средства, чтобы воспрепятствовать господству демократии. Поэтому пролетариат может завоевать политическую власть не через демократию, а только путем революции.
Не подлежит сомнению, что там, где пролетариат демократического государства становится силой, ему приходится считаться с попытками господствующих классов насильственными мерами парализовать использование им демократии. Но этим еще не доказана бесполезность демократии для пролетариата. Если господствующие классы при изложенных здесь предпосылках прибегают к насилию, то происходит это именно потому, что они боятся последствий демократии. И их насилие было бы ни чем иным, как попыткой свергнуть демократию.
Следовательно, из предполагаемых попыток господствующих классов уничтожить демократию вытекает не бесполезность ее для пролетариата, но скорее необходимость для него защищать ее самым решительным образом. Конечно, если убедить пролетариат, что демократия в сущности бесполезная декорация, тогда у него не найдется необходимой силы для защиты ее. Однако пролетарская масса повсюду настолько крепко держится за свои демократические права, что нельзя ожидать с ее стороны добровольного отказа от них. Напротив, с большей вероятностью надо ожидать, что пролетариат будет защищать свои права с таким упорством и настойчивостью, что попытка противной стороны уничтожить их может повлечь за собой ее собственную гибель. И этого нужно ждать тем скорее, чем выше ценит пролетариат демократию, чем сильнее держится за нее.
С другой стороны, нельзя допустить, что изложенный здесь ход событий повсюду неизбежен. У нас нет оснований быть столь малодушными. Чем демократичнее государство, тем более материальные средства государственной власти, например, военные, зависят от народных настроений (милиция). Эти материальные средства и у демократии могут быть средствами насильственного подавления пролетарского движения, если пролетариат численно слаб, как, например, в аграрном государстве, или когда он политически слаб в силу своей неорганизованности и духовной несамостоятельности. Но раз в демократическом государстве пролетариат настолько окреп численно и силой, чтоб при помощи достигнутых уже свобод завоевать политическую власть, тогда “капиталистической диктатуре” будет трудно собрать необходимые средства для насильственного подавления демократии.
Маркс считал возможным и даже вероятным, что в Англии и в Америке пролетариат мирным путем завоюет политическую власть. После Гаагского интернационального конгресса 1872 г. в народном собрании в Амстердаме Маркс произнес речь, в которой сказал:
«Наступит день, когда рабочий должен будет взять в свои руки политическую власть, чтобы заложить основание новой организации труда. Он должен свергнуть старую политику, оберегающую старые учреждения, если он не хочет, подобно древним христианам, отказаться от “царства в этом мире”, к которому те относились с таким презрением и пренебрежением”.
“Но мы никогда не утверждали, что пути достижения этой цели, повсюду будут одинаковыми”.
«Мы знаем, что нужно принять в соображение учреждения, нравы и традиции различных местностей, и мы не отрицаем, что существуют страны, как, например, Америка, Англия и, если б я лучше знал ваши учреждения, быть может, я прибавил бы Голландия, где рабочие мирным путем достигнут своей цели. Но не так будет во всех странах”.
Посмотрим, исполнится ли ожидание Маркса.
Конечно, в названных государствах имеются имущие классы, склонность которых к насилию по отношению к пролетариату растет. Но рядом с ними имеются и другие слои, уважение которых к растущей силе пролетариата и желание держать его путем уступок в благодушном настроении тоже растет. Несмотря на то, что военное положение повсюду временно сузило политическую свободу действий народных масс, английскому пролетариату оно принесло значительное расширение избирательного права. В настоящее время нельзя предусмотреть, какое влияние демократия различных стран окажет на формы завоевания политической власти пролетариатом и насколько оно будет содействовать тому, чтобы той и другой стороной были избегнуты насильственные методы. Но во всяком случае существование демократии не будет ничтожной величиной. В демократической республике, в которой народные права приобрели почти столетнюю прочность, права, которые народ завоевал, утвердил и расширил путем революции, и где народ приучил господствующие классы к уважению себя, в таком государстве формы перехода, конечно, будут иные, чем в государстве, где военная деспотия до сих пор располагала неограниченной властью по отношению к народным массам и где она привыкла держать их в узде.
Но влиянием демократии на формы перехода к пролетарскому режиму для нас не исчерпывается значение ее в досоциалистическое время. Всего важнее для нас ее влияние в настоящий период на рост зрелости пролетариата.
3. ДЕМОКРАТИЯ И ЗРЕЛОСТЬ ПРОЛЕТАРИАТА
Для социализма нужны особые демократические условия, которые делают его и возможным, и необходимым. Это, конечно, всем известно. Однако среди нас не существует единодушия по вопросу, каковы же те условия, которые должны быть налицо, чтобы современный социализм был возможен, и когда именно нужно считать страну созревшей для него. Это разногласие по столь важному вопросу – факт не особо утешительный. Но будем искать облегчение в том, что мы по необходимости снова займемся этой проблемой. Эта необходимость возникает уже потому, что для большинства из нас социализм перестал быть тем, что ожидалось не ранее, чем через столетия, в чем нас уверяли еще в начале войны некоторые “переучившиеся ученики”. Социализм как вопрос практики поставлен в порядок нынешнего дня.
Каковы же предварительные условия для осуществления социализма?
Всякое сознательное человеческое действие предполагает волю. Воля к социализму есть первое условие для осуществления его. Эта воля порождается крупным производством.
В обществах с преобладанием мелкого производства масса населения состоит из собственников промышленных предприятий. Число неимущих незначительно. Идеал неимущего – приобретение мелкого владения. При известных условиях это желание может выразиться в революционных формах, но тогда социальная революция не будет социалистической; она только заново перераспределит уже существующие блага таким образом, что каждый сделается имущим. Мелкое производство всегда порождает только волю к сохранению и приобретению частной собственности на средства производства, но не волю к обобществленной собственности, социализму.
Эта воля возникает у масс только там, где крупное производство достигло уже очень высокого развития и где его преимущество над мелким бесспорно, где разложение его, если б оно было возможно, было бы регрессом, где рабочие крупного производства могут овладеть собственностью на средства производства только в общественной ее форме, где, наконец, мелкие производства, если они еще сохраняются, все более деградируют, так что собственники начинают все менее и менее извлекать из нее выгоды. Так растет воля к социализму.
Но одновременно с крупным производством возникает также и материальная возможность осуществления социализма. Чем больше число предприятий в странах и чем больше их независимость друг от друга, тем труднее общественно организовать их.
Трудность уменьшается по мере того, как уменьшается число предприятий, а отношения их друг к другу становятся все правильнее и теснее. Наконец, рядом с волей и материальными условиями, так сказать сырым материалом социализма, должна еще существовать также и сила, осуществляющая его. Те, кто хочет социализма, должны быть сильнее тех, кто его не хочет.
Но и этот фактор создается развитием крупного производства. Он означает увеличение числа пролетариев – тех, кто заинтересован в социализме, и уменьшении числа капиталистов. В отношении же к пролетарским промежуточным слоям, мелким крестьянам и мелкой буржуазии, число капиталистов может в течение некоторого времени расти. Но всего быстрее растет в государстве пролетариат.
Все эти факторы непосредственно порождаются экономическим развитием, именно: деятельностью капиталистов, заинтересованных в росте крупного производства. Пролетариат же в этом процессе активного участия не принимает. Это развитие своим происхождением обязано городу и индустрии, но не сельскому хозяйству. Кроме вышеупомянутых факторов для осуществления социализма нужен еще и четвертый: пролетариат должен быть не только заинтересован в социализме, не только овладеть материальными условиями его, но и быть способным удержать и правильно применить их. Только тогда социализм как длительный процесс производства может быть осуществлен.
Для него необходимы развитые условия, известная высота промышленного развития, но также и зрелость пролетариата. Но последний фактор создается не промышленным развитием, не погоней капиталистов за прибылью, а усилиями самого пролетариата, вопреки желанию капитала.
При господстве мелкого производства неимущие распадаются на два слоя: для одного – ремесленных подмастерьев и младших сыновей крестьян – материальная необеспеченность лишь переходная стадия. Они надеются в свое время стать имущими, а потому и заинтересованы в существовании частной собственности. Другой слой неимущих, лишенных всякой надежды на лучшую участь, образует босяцкий пролетариат, для общества совершенно излишний, даже обременительный слой паразитов, невежественный, без самосознания, без связи между собой. Он не прочь при удобном случае экспроприировать имущих, но отнюдь не склонен, да и не в состоянии, создать новую форму хозяйства.
Капиталистический способ производства овладевает этими неимущими, количество которых в начальную стадию капитализма колоссальных размеров. Из излишних, даже вредных паразитов, он превращает их в необходимейшие элементы экономической основы производства, а следовательно, и общества. Этим, как и увеличением их числа, он увеличивает их силу, оставляя их в невежестве, грубости и неприспособленности. Он не прочь даже свести рабочий класс к их уровню. Чрезмерным, однообразным и бессмысленным трудом, трудом женщин и детей он низводит рабочие классы часто ниже духовного уровня прежних босяков-пролетариев (люмпен-пролетариат). Обнищание пролетариата принимает угрожающие размеры.
Оно дало первый толчок к социализму как стремлению положить конец растущей массовой нищете. Эта нищета грозила сделать пролетариат навсегда неспособным освободить себя своими силами.
Казалось, что лишь сочувствие и сострадание буржуазии должны спасти и привести его к социализму.
Но тщетно было ожидать помощи с этой стороны. Достаточную и необходимую силу для осуществления социализма можно было найти только у тех, кто заинтересован в нем, т.е. у пролетариев. Но разве они не были безнадежно погибшими? Все-таки не все. Все еще существовали отдельные слои, которые сохранили и мужество, и силу для борьбы с нищетой. Это маленькая кучка людей должна была выполнить то, что не удалось утопистам. Путем возрастания она овладевает государственной властью и приводит пролетариев к социализму. Такова была точка зрения и Бланки, и Вейтлинга. Пролетарии, невежественные и неспособные к организации и самоуправлению, выбирают из своей среды лучших людей и создают из них свое правительство, которое и управляет ими, подобно иезуитам Парагвая.
Вейтлинг все свои надежды возлагал на диктатора, который во главе победоносной революционной армии ввел бы социализм. Он назвал его Мессией.
“Я вижу нового Мессию, идущего с мечем в руках осуществить учение первого”.
Он встанет во главе революционной армии, разрушит гнилое здание старого общественного порядка, отведет источники слез в море забвения и землю превратит в рай (“Гарантии гармонии и свободы”, 3-е издание, 1849 г.).
Величественное, вдохновенное ожидание. Но оно покоится единственно на уверенности, что революционная армия найдет настоящего человека. А раз не питают такой веры в Мессию, если пришли к убеждению, что пролетариат только своими собственными силами может освободить себя, что социализм осужден остаться утопией, если пролетариат не разовьет в себе способности к самоуправлению во всех организациях, которыми он овладеет, а следовательно, и в государстве, – то не провозглашается ли этим безнадежность социализма ввиду растущего обнищания?
Так казалось, но практика и теория скоро нашли выход. В Англии промышленный пролетариат с самого начала был массовым явлением. Там он нашел слабые ростки демократических прав, некоторые возможности организации и пропаганды, а буржуазия звала его на борьбу с дворянством за избирательное право.
Профессиональное движение и чартизм положили начало рабочему движению, противодействию пролетариата обнищанию и бесправию. Начались стачки, началась великая борьба за избирательное право и за нормальный рабочий день.
Маркс и Энгельс впервые оценили значение этого движения. Не “теория обнищания” характеризует их. В этом они сходились со всеми социалистами. Они возвысились над ней. Они обнаружили не только капиталистическую тенденцию к обнищанию, но и противоположную пролетарскую тенденцию и в классовой борьбе признали великий фактор, который должен возвысить и вооружить пролетариат способностями для завоевания политической власти, ее утверждения и использования. Пролетарская классовая борьба как борьба масс предполагает демократию, хотя и не “безусловную”, “чистую”, но такую, которая необходима для организации и просвещения масс. В подполье этого никогда нельзя сделать. Летучие листки не могут заменить широкой ежедневной прессы. Тайно нельзя организовать массы, а главное, тайная организация не может быть демократической. Она ведет всегда к диктатуре одного лица или небольшой группы руководителей, рядовые же ее члены – ни что иное, как только исполнительные органы ее.
Подобное состояние при полном отсутствии демократизма становится неизбежным следствием для угнетенных слоев. Оно не содействует развитию самоуправления и самостоятельности масс, а способствует чрезмерному росту у руководителей сознания своей мессианской роли и диктаторских замашек.
Тот же Вейтлинг, столь резко выдвигавший роль Мессии, чрезвычайно отрицательно относился к демократии:
“Коммунисты еще окончательно не решили вопроса о форме правительства. Во Франции большинство склоняется к диктатуре, так как по их мнению, народовластие, под которым они понимают власть республиканцев или лучше власть политиков, непригодно для переходного периода от старой к новой, более совершенной организации. Между тем принцип народовластия Кабэ заимствовал у республиканцев, но он остроумно сумел внести почти незаметно элементы диктатуры на время переходного состояния. Наконец Оун, глава английских коммунистов, хочет, чтоб каждому возрасту соответствовала определенная функция в управлении, так что высшие руководители управления вместе с тем были и старейшими членами его. Все социалисты, за исключением фурьеристов, для которых форма правительства не имеет никакого значения, согласны в том, что форма правления, называемая народовластием, совершенно непригодный и даже вредный якорь для молодого, еще подлежащего осуществлению принципа общественной организации”. (“Гарантии и т.д.”).
Вейтлинг идет еще дальше. Он не допускает демократии даже в социалистическом обществе.
“Единственным смыслом понятия “Народовластие” будет тот, что при народовластии все господствуют, но такого состояния никогда не может быть, поэтому не может быть и господства народа, а возможно лишь случайное господство отдельных лиц”.
Вейтлинг хочет, чтоб управление было в руках величайшего гения. Оно вручается ему после некоторого испытания научными собраниями. Обширная цитата из Вейтлинга имеет целью показать, что презрение к демократии, которое нынче преподносят нам как продукт позднейшей мудрости, довольно старо и является продуктом эпохи примитивного состояния рабочего движения. В то время, когда Вейтлинг с презрением отбрасывал всеобщее избирательное право и свободу печати, английские рабочие боролись за эти права, а Маркс и Энгельс стояли на их стороне.
С тех пор рабочий класс всей Европы шаг за шагом в многочисленных, иногда кровавых битвах завоевывал себе демократические права, и в этой борьбе за права демократии, за расширение, укрепление и пользование ими для своих социальных реформ – совершался рост его духовной мощи, духовной зрелости. Из низшего он становился высшим слоем народных масс.
Но достиг ли он той зрелости, которая необходима для социализма? Существуют ли все другие условия для осуществления социализма? Этот вопрос составляет в данное время предмет живейших обсуждений и споров: одни решают его положительно, другие отрицательно.
Но и то, и другое решение мне кажется поспешным. Эта зрелость не может быть измерима и установлена статистически ранее, чем она будет проверена на практике. Во всяком случае, ошибочно при обсуждении вопроса чрезмерно выдвигать на передний план материальные предпосылки социализма. Конечно, без известной высоты развития крупного производства социализм невозможен, но если утверждают, что социализм осуществим только тогда, когда капитализм не способен к дальнейшему развитию, то для такого утверждения не имеется достаточного доказательства. Правильно лишь то, что для осуществления социализма тем легче, чем больше развито крупное производство, чем меньше предприятий нужно организовывать общественно. Но это положение верно только для одного определенного государства. В рамках подобного упрощения нашей задачи мы натолкнулись бы на тот факт, что с ростом крупного производства рука об руку идет также рост рынка, увеличение интернационального разделения труда, интернациональных торгово-промышленных сношений, а вместе с тем расширение и усложнение проблемы общественной организации производства. Однако решительно нет никакого основания утверждать, что в современных индустриальных государствах с их банковской системой и организациями предпринимателей уже в настоящее время невозможна организация большей части промышленных предприятий государством, общиной и потребительными товариществами.
Решающим моментом является уже не материальный, а личный фактор, а именно: достаточно ли силен и интеллигентен пролетариат, чтоб взять в свои руки это общественное регулирование? Т.е. обладает ли он силой и способностями перенести демократический принцип из политики в экономику? А этого-то с определенностью и нельзя сказать. Этот фактор в различных государствах различно развит, да и в одной стране в различные времена неодинаков. Достаточная сила и способность – понятия относительные. Сила недостаточная сегодня, когда противник силен, завтра при наступившем моральном, экономическом и военном крахе противника может оказаться удовлетворительной.
Одни и те же способности, сегодня бессильные при чрезвычайно сложной ситуации, какой является переход власти, завтра, при создавшихся более простых, ясных и материально благоприятных условиях, могут удовлетворять всем требованиям.
Только практика в каждом отдельном случае может показать, действительно ли созрел пролетариат для социализма? С определенностью можно сказать лишь следующее: пролетариат непрерывно растет в числе, силе, интеллигентности, он приближается к зрелости. Но все же заранее нельзя установить момента наступления ее. Нельзя определенно сказать, что он уже зрелый только потому, что он составляет большинство среди народа, последний же в своем большинстве склонен к социализму. Но с уверенностью можно утверждать, что народ не созрел еще до социализма, если большинство его враждебно социализму.
Но и здесь демократия является тем фактором, который не только ускоряет наступление зрелости, но также всего скорее дает возможность установить момент наступления ее.
4. ВЛИЯНИЯ ДЕМОКРАТИИ
Современное государство – строго централизованная организация, располагающая громадной силой внутри современного общества; вторгающаяся в частную жизнь каждого, что всего ярче обнаруживается во время войны. В такой момент каждый чувствует, как его существование определяется политикой государственной власти.
Ту роль, которую прежде играл род, а затем община, теперь приняло на себя государство. Но если первые по своему строению были организованы демократически, то современная государственная власть – бюрократия и армия – стоит над населением; более того, она приобретает такую силу, которая позволяет ей иногда политически возвыситься над общественно и экономически господствующими классами и образовать абсолютное правительство.
Но такое состояние более уже нигде не существует. Абсолютное господство бюрократии ведет к застою, вырождается в нелепый формализм, уже в то время, когда возникает капитализм, один из революционнейших способов производства, который вызывает постоянные изменения во всех экономических и социальных условиях, придает им быстрый темп и требует скорейших решений.
Кроме того абсолютное господство бюрократии ведет к произволу и подкупу; система же общественного производства, какой является капиталистическое, в которой каждый производитель зависит от многих других, для своего развития нуждается в обеспеченности и законности общественных отношений.
Поэтому абсолютное господство все больше становится в противоречие с условиями производства, превращаясь в оковы их. Возникла насущнейшая необходимость подвергнуть общественной критике органы государственной власти, создать рядом с государственной организацией свободные организации граждан, образовать самоуправление общин и провинций, лишить бюрократический аппарат законодательной власти и подчинить его контролю свободно избранного населением собрания парламента.
Контроль над правительством есть важнейшая задача парламента, в этом не может его заменить никакое другое учреждение. Вполне мыслимо, хотя практически едва ли возможно, лишить бюрократию права законодательствования и поручить составление законов комиссиям специалистов, которые затем предлагали бы их народу для решения. Но даже самые рьяные защитники прямого народного законодательства не говорят о непосредственном контроле народа над правительством. Деятельность центрального, руководящего государственным организмом учреждения может контролироваться только другой центральной организацией, но не неорганизованной, бесформенной массой, какой является народ.
Описанные здесь стремления преодолеть абсолютную власть государства общи всем классам современного государства за исключением тех, кто принимает участие в самой власти. Следовательно, всех, кроме бюрократов, офицеров, придворного дворянства и клира, а также крупных банкиров, совершающих с государством крупные денежные сделки. Под объединенным напором других классов, сельского дворянства, низшего духовенства, промышленных капиталистов абсолютный режим должен был уступить. Он должен был дать свободу печати, собраний, организаций и, наконец, парламент. Этот процесс успешно совершился во всех государствах Европы.
Но при этом каждый класс хотел придать новой государственной форме такой вид, который наиболее соответствовал бы его особым интересам. Это стремление особенно ярко обнаруживается в борьбе за организацию и форму парламента, в борьбе за избирательное право.
Лозунгом низших классов, “народа”, сделалось всеобщее избирательное право. Не только наемные рабочие, но также мелкие крестьяне и мелкая буржуазия заинтересованы в этом праве. Эти классы при всех обстоятельствах и повсюду составляют вместе большинство населения. Преобладают ли в нем пролетарии, это зависит от высоты промышленного развития. Но количество эксплуатирующих вообще от этого не зависит. Эксплуататоры всегда составляют значительное меньшинство.
Ни одна государственная организация не может долгое время выдержать натиска этих масс; к тому же всякое другое, а не всеобщее избирательное право, в современном обществе приводит все к абсурду. В капиталистическом обществе, с постоянным изменением его отношений, классы не могут застыть в крепко сплоченных сословиях. Все социальные отношения пребывают в постоянном процессе изменения. Это делает невозможным сословное избирательное право. Но класс, не организованный в сословие, образует бесформенную текучую массу, точно отграничить которую совершенно невозможно. Класс есть экономическая категория, но не юридическая; даже классовая принадлежность всегда находится в постоянном процессе изменения. Иной мелкий ремесленник при господстве мелкого производства чувствует себя собственником, имущим; при господстве же крупного – пролетарием, которым действительно и становится, хотя статистика и может зачислить его в категорию имущих и самостоятельных предпринимателей. Также и цензовое избирательное право надолго не может гарантировать имущему монополии на парламент. Каждый период обесценивания денег может выбросить его за борт. Наконец, и образовательный ценз все более утрачивает свое значение с прогрессом народного образования.
Так различнейшие факторы ведут к тому, чтобы всеобщее равное избирательное право сделалось в современном обществе единственным рациональным правом.
Прежде всего, оно единственное рациональное право с точки зрения пролетариата как низшего класса населения, сильнейшим оружием которого является его численность. Он может освободить себя только тогда, когда он сделается самым многочисленным классом, когда капиталистическое общество настолько развилось, что в работающих классах уже не преобладают крестьяне и мелкая буржуазия.
Но пролетариат заинтересован еще и в том, чтобы избирательное право было не только всеобщим и равноценным, но также чтобы оно было безразличным, чтобы мужчины и женщины, например, или наемные рабочие и имущие не голосовали по различным куриям. Каждое такое деление несет с собой не только опасность, что некоторые слои, по всему своему социальному положению принадлежащие к пролетариату, но формально не зачисленные в наемные рабочие, могут быть отделены от него. Оно в большей мере опасно тем, что извращает смысл классовой борьбы пролетариата. Великая историческая заслуга пролетариата заключается в том, что общественные интересы совпадают с его постоянными классовыми интересами, что не всегда равнозначно с его временными интересами.
Зрелость пролетариата выражается в его классовом самосознании, достигшем высшей степени своего развития, в понимании великих общественных связей и целей, понимании, в которое научный социализм вносит полную ясность. Это достигается не только теорией, но и практикой, вмешательством пролетариев в политику в интересах целого, а не ради своих особых интересов. Всякое ограничение профессиональными интересами сужает умственный горизонт, значение пролетариата; последнее одна из теневых сторон “только профессионализма”.
Преимущество социал-демократических организаций и заключается в отрицании этой ограниченности. В этом также и преимущество того избирательного права, которое не делит избирателей на категории.
В борьбе за упомянутые уже политические права возникает современная демократия, зреет пролетариат. Но с ним возникает также и новый фактор: защита меньшинств, оппозиции в государстве. Демократия означает господство большинства, но также и защиту меньшинства.
Абсолютное господство бюрократии стремится увековечить себя. Насильственное подавление всякой оппозиции – ее жизненный принцип. Почти повсюду она могла быть устранена только тем, что ее насилие было сломлено насилием.
Иначе при демократии. Она означает, как было уже сказано, господство большинства. Но большинство меняется. В демократии ни один режим не может рассчитывать на постоянное существование.
Соотношение сил классов вообще не есть нечто постоянное, всего меньше в веке капитализма. Но еще скорее, чем с и л а к л а с с о в, изменяется с и л а п а р т и й, они-то и борются в демократии за господство.
Но и здесь не следует также забывать, как часто это бывает, что упрощение теоретической абстракции, конечно, необходимо для более ясного понимания действительности, но что она имеет значение только “в последнем счете” и что между ней и действительностью существует много промежуточных членов.
Класс может господствовать, но не управлять, ибо класс есть бесформенная масса, управлять же может только организация. Политические партии и управляют в государстве. Но партия не равнозначна классу, хотя, кажется, защищает главным образом классовые интересы. Но один и тот же классовый интерес можно защищать самым различным образом, различными тактическими методами. Сообразно различию последних представители одного и того же классового интереса распадаются на различные партии. Решающим при этом являются прежде всего отношения к другим классам и партиям. Редко когда один класс может располагать такой силой, которая была бы достаточной для господства его одного в государстве. Раз класс получает власть и не может утвердиться собственными силами, тогда он ищет себе союзника. Но раз для него возможны различные союзники, тогда среди представителей господствующего классового интереса возникают различия во мнениях и партийные дробления, фракции.
Так, в Англии в 18 столетии виги и тори представляли один и тот же интерес землевладения. Но одни стремились достигнуть этого путем объединения с городской буржуазией за счет короны и ее прерогатив власти, другие же считали корону надежнейшей защитой своих интересов. Таким же образом в Англии и других государствах защищаются одни и те же капиталистические интересы консерваторами и либералами. Одни считают, что эти интересы всего лучше охраняются в союзе с поземельной собственностью путем насильственного подавления рабочего класса, другие же, боясь вредных последствий такой политики, стремятся успокоить рабочий класс мелкими уступками, прежде всего за счет земельной собственности.
То, что происходит у экономически и социально господствующих классов и их партий, происходит и в среде поднимающихся классов и их партий.
Партия и класс, следовательно, не совпадают. Класс может распадаться на различные партии, а партии состоят из лиц, принадлежащих различным классам. Класс может оставаться господствующим, и все же может произойти смена правящей партии, если большинство господствующего класса найдет, что метод, практиковавшийся до сих пор правящей партией, недостаточен, а метод конкурирующей с ней более целесообразен.
Но смена партий, стоящих во главе правительства, при демократии происходит значительно быстрее, чем смена господства классов.
При действительной демократии ни одна из партий не может рассчитывать на то, что долго продержится у власти, каждая должна считаться с возможностью, хотя и не надолго, остаться в меньшинстве.
Из этих условий вытекает гарантия прав меньшинства. Чем старше демократия и чем сильнее ее влияние на политические нравы, тем успешнее каждая партия меньшинства может бороться с другой, стремящейся всеми средствами удержаться у власти.
Ясно, какое значение приобретает гарантия прав меньшинства для социалистических партий, которые повсюду при своем возникновении являются ничтожным меньшинством и как она сильно содействует процессу созревания пролетариата. В его собственных рядах гарантия меньшинства также имеет серьезное значение. Всякое новое учение, теоретического или практического характера, при своем возникновении обыкновенно защищается меньшинством. Конечно, насильственно подавляя меньшинство и не вступая с ним в пререкания, большинство иногда оберегает себя от излишних усилий и неудобств, а при некоторых условиях и от излишней работы, так как не всякое учение означает прогресс только потому, что оно ново и представлено меньшинством. Много из того, что выдается за новые идеи, было уже давно высказано и отвергнуто критикой или практикой. Только невежество может вновь и вновь извлекать старый хлам. Другие идеи оригинальны, но облечены в уродливую форму. Хотя и редко случается, что новые мысли и идеи представляют действительно прогресс, все же дальнейшее развитие возможно только благодаря им. Поэтому подавление всех идей меньшинства господствующей партией вредно для пролетарской борьбы и для роста зрелости рабочего класса. Мир непрерывно ставит нас перед новыми и новыми проблемами, разрешить которые нельзя обычными средствами.
Как ни трудно из массы предлагаемых идей извлечь действительно ценное, все же такая работа необходима и неизбежна, если не хотят, чтоб наше движение окаменело и оказалось бессильным при разрешении своих задач. И то, что имеет значение для партии, не меньшее значение имеет и для государства. Гарантия прав меньшинства – необходимое условие демократического развития, не менее важное, чем господство большинства.
Следует принять во внимание еще одну отличительную черту демократии: форму, которую она придает политической борьбе. Об этом я писал уже в 1893 году в “Neue Zeit” в статье о “социал-демократическом катехизисе”, а затем я снова вернулся к этому в 1909 г. в моей книге “Путь к власти”. Кое-что следует привести и здесь:
“Свобода коалиций, печати и всеобщее избирательное право (при некоторых условиях также и всеобщая воинская повинность) представляют не только оружие, составляющее преимущества пролетариата современных государств перед классами, которые вели революционную борьбу в интересах буржуазии; но эти институты бросают свет также на соотношение сил отдельных партий и классов и на дух, одушевляющий их, свет, который отсутствовал в эпоху абсолютизма. Как господствующие, так и революционные классы бродили тогда в темноте. Всякая оппозиция была невозможна. Ни правительства, ни революционеры не могли точно знать своих сил. Каждая партия, не проверив своих сил в борьбе с противником, легко переоценивала их, а первое поражение влекло за собой обратное: недооценку их и утрату веры в себя. Этим и объясняется, почему на эпоху буржуазии приходится так много неуспешных, быстро подавлявшихся восстаний, правительств, быстро свергавшихся, и революций, сменяющихся контрреволюциями.
Совершенно иначе обстоит дело в настоящее время в странах с демократическими учреждениями. Эти учреждения называли предохранительными клапанами общества. Если этим хотят сказать, что при демократическом строе пролетариат перестает быть революционным и удовлетворяется только публичным выражением своего возмущения и своего страдания и отказывается от политической и социальной революции, то тогда это название ошибочно. Демократия не может устранить классовых противоречий капиталистического общества и их неизбежного конечного результата – крушения этого общества. Но одно она в состоянии сделать: предупредить не революцию, но преждевременную и безнадежную революционную попытку, лишнее революционное восстание. Она вносит ясность в соотношении сил партий и классов; она не устраняет их противоречий, не отодвигает конечных целей, но предохраняет выдвигающиеся классы от попыток решить задачи, до которых они еще не доросли, а господствующие классы, которые утрачивают свои силы, заставляет идти на уступки. Направление развития этим не изменяется, но ход его становится ровнее и спокойнее. Движение вперед пролетариата в таких демократических государствах не сопровождается такими блестящими победами, какими отмечается эпоха революционной буржуазии, но и не такими крупными поражениями. Со времени пробуждения современного социал-демократического рабочего движения в шестидесятых годах европейский пролетариат потерпел только одно крупное поражение во время Парижской Коммуны в 1871 г., когда пролетариату было навязано восстание. Франция страдала еще от последствий царизма, лишившего народ действительно демократических учреждений, пролетариат ее только в незначительной части достиг самосознания.
Демократически-пролетарский метод борьбы может казаться скучнее, чем метод борьбы революционной буржуазии; конечно, он менее драматичен и менее эффектен, но зато он требует и меньших жертв. Последнее беллетристу-литератору, для которого социализм – интересный спорт и интересный материал, может быть и небезразлично, но это не так для тех, кто непосредственно участвует в борьбе.
Этот так называемый мирный метод классовой борьбы, который ограничивается парламентаризмом, стачками, демонстрациями, печатью и подобными средствами давления, имеет все основания удержаться в той стране, где демократические учреждения пользуются наибольшим влиянием, где население обладает большой политической и экономической зрелостью и большим самообладанием”.
На этом основании я ожидал, что повсюду, где демократия укрепилась, социальная революция пролетариата примет совершенно другие формы, нежели формы буржуазных революций, что пролетарская революция в противоположность буржуазной будет проведена “мирными” средствами экономического, законодательного и морального характера, а не средствами физического насилия (“Путь к власти”). Такого мнения я держусь и теперь.
Естественно, что как у каждого учреждения, так и у демократии имеются не только светлые, но и теневые стороны.
Где пролетариат бесправен, там, конечно, он не может создать массовых организаций и вести в нормальное время массовой борьбы; там только избранные, закаленные борцы могут упорно бороться с господствующим режимом. Но эти избранники постоянно наталкиваются на необходимость нанести смертельный удар всей системе. Нс затемняемый мелкими требованиями политической повседневности ум направляет все свое внимание исключительно на величайшие проблемы и научается принимать во внимание все взаимоотношения социальных и политических сил.
Только небольшой слой пролетариата вступает в борьбу, но он полон величайшего теоретического интереса от того воодушевления, которое пробуждают только великие цели.
Иначе влияет демократия на пролетария, располагающего при современном способе производства только небольшим досугом, которым он мог бы распорядиться по своему усмотрению. Демократия создает массовые организации, требующие участия граждан в разнообразной работе по управлению, она призывает их к обсуждению и решению многочисленных повседневных вопросов, часто мелочных. Большая часть свободного времени пролетария поглощается “мелочной работой”, а его внимание направляется на временные мелкие успехи. Но в узком кругу сужается и его кругозор, а этим и объясняется индифе-рентизм его к теории, даже презрительное отношение к ней, и оппортунизм вместо великих идей. Если в свое время Маркс и Энгельс с большой похвалой отзывались о немецких рабочих, которые интересовались теорией больше, чем рабочие Западной Европы и Америки, то с тем же правом они могли бы теперь провести подобную параллель между русскими и немецкими рабочими.
И, однако, все же сознательные пролетарии и их представители повсюду борются за демократизм, проливая кровь за него. Они знают, что без демократии не обойтись.
Воодушевляющее влияние борьбы с деспотизмом ограничивается узким кругом избранников, не захватывая широких масс. С другой стороны, не следует преувеличивать развращающего влияния мещанской демократии на пролетариат. Во-первых, причина этого коренится в отсутствии свободного времени, а не в самой демократии. Ведь было бы странным, если б обладание свободой обязательно делало человека мелочнее и ограниченнее. Чем более демократия способствует сокращению рабочего времени, тем большим досугом располагает рабочий, тем скорее он может посвятить его, попутно с неизбежной мелочной работой, и разрешению великих всеобъемлющих проблем.
К тому же нет недостатка и в побуждающих факторах. При всех стараниях одна демократия не может одолеть противоречий, вытекающих из капиталистического способа производства, пока она не преодолеет его самого. Напротив, противоречия в капиталистическом обществе растут, порождают новые конфликты и ставят пролетария все снова и снова пред великими проблемами, возвышающими его ум над пошлыми буднями. В демократии этот подъем духа не ограничивается только избранниками, но распространяется на народную массу, которая повседневной практикой приучается к самоуправлению.
При демократии пролетариат не всегда думает и говорит только о революции, как при деспотизме. Он годами, даже десятилетиями растрачивает свои силы и внимание па мелочную работу, но в конце концов создаются повсюду такие ситуации, которые вызывают в нем революционное мышление, революционную психологию.
Таким образом, с наибольшей вероятностью можно сказать, что при демократии скорее, чем при деспотизме, революционные выступления не выльются в преждевременный и безнадежный взрыв и что одержанная победа будет успешно закреплена, а плоды ее не погибнут бесследно. А это в конце концов важнее, чем сенсационная революционная драма.
5. ДИКТАТУРА
Демократия есть необходимое условие создания социалистического способа производства. И только при влиянии се пролетариат достигает той зрелости, которая необходима ему для введения социализма. Демократия является, наконец, самым верным измерителем его зрелости. Между двумя периодами, для которых в одинаковой мере необходима демократия, – периодом подготовки и периодом осуществления социализма – находится период переходного состояния, когда политическая власть пролетариатом завоевана, а социализм экономически еще не проведен. В этот-то промежуточный период демократия, как говорят, не только не нужна, но даже вредна.
Это мнение не ново. Мы встречались с ним у Вейтлинга. Но оно стремится опереться на слова Карла Маркса. В своем письме, посвященном критике готской партийной программы, написанном в мае 1875 г. (напечатано в “Die Neue Zeit” (XI, I, стр. 52), он говорит:
“Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения одного в другое. Ему соответствует также политический переходный период, государственный строй которого ни что иное, как р е в о л ю ц и о н н а я д и к т а т у р а п р о л е т а р и а т а”.
К сожалению, Маркс недостаточно выяснил, что он понимал под диктатурой. Буквально это слово означает уничтожение демократии. Но при таком буквальном понимании оно означает также и единовластие одного лица, не связанного никакими законами, одновластие (самодержавие), которое отличается от деспотизма лишь тем, что оно не постоянное государственное учреждение, но средство преходящее, вызванное обстоятельствами.

Страницы: 1 2 3 4

Обсуждение закрыто.